Из барака раздался издевательский замогильный хохот.
Мужчина сплюнул, увидел меня, и на его красивом лице отразилось удивление:
— Клянусь всеми святынями нашего мира, я не верю, что это ты!
— Привет, Львёнок, — сказал я. — Что ты сделал со своими волосами?
Его светлые волосы были гораздо короче, чем прежде. Хвост достигал всего лишь середины лопаток. Он скривился, словно я потоптался на его любимой мозоли:
— Помнишь ту озёрную ведьму, которую ты видел в Кобнэке? Мы немного повздорили, когда под утро добрались до её очаровательного домика.
— Злить ведьму? Ты с ума сошёл, — сочувственно произнёс я, так как имел некоторый опыт общения с некими ведьмами. — Она могла устроить нечто и похуже.
— Что может быть хуже?! — не согласился он.
— И какую же бестактность ты ей сказал?
— Никакой. Ей просто не понравилось, что я был любезен с Асфир.
— У-у-у… — протянул я, вспомнив черноглазую красотку. — Я начинаю понимать озёрную ведьму. Гьйендайвье сцапала тебя, да?
— Конечно нет! Мы просто поговорили! — решительно заявил Вильгельм, хотя я сомневался, что Львёнок с его темпераментом ограничился одними лишь разговорами. — В общем, мы повздорили, и она отчекрыжила мне волосы. До сих пор не растут.
— Советую тебе найти её и извиниться.
— После того, как она нашла засос Асфир на моей шее? Не думаю, что это поможет, — огорчённо буркнул он. — Мне кажется, что к её озеру теперь вообще лучше близко не подходить.
Из амбара вновь донёсся хохот.
— Кто у тебя там? — Я посмотрел в тёмный провал распахнутой двери.
— Проказник. Ненавижу их. Никогда не мог с ними справиться с первого раза! Так ты не ответил, что тут делаешь?
Львёнок явно не горел особым желанием лезть внутрь.
— Мне сказали, в Дерфельде умер страж, и попросили кое-что проверить.
— Я по той же причине. — Он отряхнул колени. — Прошло чуть больше месяца с Ночи ведьм, а кажется — целая вечность. Ты в курсе, что Гертруда стала магистром?
— Да, — ответил я тоном «не желаю это обсуждать».
— Понимаю тебя, приятель. В любом случае у неё всё хорошо, если тебе это интересно.
— Ты её видел?
— Как раз еду из Арденау обратно в Литавию. Вот, решил немного пополнить кошелёк перед долгой дорогой. — Он кивнул на амбар.
— Тебе помочь? — Я помнил, что страж терпеть не может это племя душ ещё со школьной скамьи.
Львёнок помялся для вида и сказал:
— Будь это даже окулл, я бы не просил, но проказники для меня худшее, что только может быть. Знал бы, с кем столкнусь, оставил бы его в покое.
— Ну и оставь, — лениво ответил я.
Проказники хоть и считаются тёмными, но обычно редко причиняют вред окружающим. Ну, разумеется, кроме пары-тройки невинных шуток в день.
— Денежки уже получены, деваться некуда.
— Тогда пошли, — принял решение я, вынимая клинок.
В амбаре пахло сыростью и холодом. Помещение было совершенно пустым, снаружи, сквозь дырявые доски, проникали тонкие ниточки солнечных лучей, и слышался гул реки.
Наверх вела приставная лестница, я хотел к ней подойти, но Львёнок схватил меня за рукав:
— Даже не думай. Уверен, что последняя ступень обвалится, и ты загремишь вниз. Шутка вполне в стиле этой твари.
Я пожал плечами и долбанул в потолок подходящей фигурой. В следующее мгновение оглушённый проказник, больше похожий на лохматого бобра с человеческими руками, пролетел сквозь потолок и рухнул на пол, пуская из зубастого рта чернильные мыльные пузыри.
— О таком варианте я не догадался, — с сожалением произнёс Львёнок. — Не возражаешь, если его прикончу?
— Валяй, — пожал я плечами.
Он двинулся к оглушённой душе, а я отмахнулся от одного из парящих по помещению пузырей. Тот беззвучно лопнул, и я с удивлением уставился на свои пальцы, оставшиеся абсолютно чистыми. Шутка не в обычаях души, которая бы страшно радовалась, что я месяц не могу отмыть от чернил изгаженные руки.
— Это не проказник! — заорал я.
Львёнок, всегда быстро соображавший, когда дело касалось общения с душами, ловко отскочил в сторону, рассекая воздух кинжалом крест-накрест, благодаря чему метнувшееся к нему тяжёлое тело врезалось в преграду так, что из фигуры во все стороны брызнуло бесцветное пламя, словно сок из раздавленного апельсина.
Я уже почти активировал знак, но меня подхватила волна ледяного воздуха и крепко приложила о стенку амбара, так, что лопнули гнилые доски. Я упал, и пока Вильгельм устраивал с душой пляски, запустил руку во внутренний карман куртки. Дыхание перехватило, рёбра ныли, я слышал рёв «проказника» и чувствовал, как Львёнок создаёт фигуру за фигурой, ослабляя стремительный натиск противника, пытавшегося до меня добраться.
Не глядя, я выгреб из кармана три золотых флорина, подбросил их в воздух, сплетая вокруг них свой дар, пока монеты не раскалились добела, обратив золото в чистый свет.
— Готов! — предупредил я Вильгельма.
Он отступил в сторону, разваливая кинжалом созданные им преграды. Душа с утробным рыком просилась в брешь, и я загнал вертящиеся у меня над головой монеты ей в глотку. Она поперхнулась, отшатнулась, и угодила под знак Львёнка, выжегший почти всю её суть. Ослепшая, оглохшая, потерявшая большую часть своих сил, душа всё ещё пыталась дотянуться до стража, так что я не стал ждать, когда она вновь подкачается силой, и завершил дело, воткнув в неё кинжал. Она перетекла в клинок, оставив мне в награду звон в ушах и лёгкую тошноту.
— Уф. — Вильгельм вытер рукавом лоб. — Вот это разминка. Одна из форм перевёртыша, как я понимаю.